August 17th, 2011

(no subject)

все забываю написать о том, что видим мы каждый день, и что не перестает меня удивлять каждый день.
Здесь много инвалидов. У нас их тоже, наверняка, много. Мы их не видим.
Здесь их множество, кто-то едет сам на своих инвалидных креслах, целыми группами, кого-то везут - родители, а иногда и внуки. И целые семьи куда-нибудь направляются, а кто-нибудь везет старушку в кресле. У старушки на коленях сидит собачка. И все довольны жизнью.

И в районе одиннадцати мы как раз проходим около очередного пункта, где офис, не знаю как назвать, спасателей.
В районе одиннадцати к этому домику на набережной старушка привозит мужчину в возрасте в инвалидном кресле.
Выражение лица у мужчины отсутствует.
Трое малчиков-спасателей пересаживают мужчину, не маленького, кстати, веса, в специальную тележку, надевают на него спасательный жилет, и потом волокут эту тележку по песку до воды, затаскивают в воду. Тележка отлично плавает в воде. Они заходят с этой тележкой достаточно глубоко. Тележка на поверхности, они - почти по шею. И поливают мужчину сверху из ведерка водой. Выражение лица у мужчины не меняется, но он знаете, двигает руками, плещется в воде. И это, похоже, единственное движение на которое он способен. И выглядит это так, что ему очень нравится, что его купают.

Они минут по сорок купают его. И когда вытаскивают тележку из воды, а потом тащат ее волоком по песку, уже другая женщина привозит своего молодого сына.
И все повторяется сначала.
Нет, здесь совсем все не идеально. И местами очень похоже на россию. Пару раз видела на бесплатных концертах как отнимали друг у друга стулья старики. Или сегодня в магазине, когда я стояла в огромной очереди на кассе, подошла старушка лет ста, на вид, с клюкой. Милая такая старушка. Я так скучаю по БабЖене. И все эти старушки. Ну знаете, щемит там где-то. Не то, чтобы я была очень добрая, но старушки, они как младенцы, нажимают на какую-то кнопку внутри меня.
Конечно же, я пропустила ее вперед. Она в руках держала пакет молока.
Но передо мной стоящая синьора страшно возмутилась, когда старушка спросила, не может ли она пройти без очереди. У синьоры была огромная тележка, доверху наполненная.
Синьоре было лет под сорок, то есть как мне, наверное. Но она была реальная синьора. И вот она прочла старушке такую лекцию, что даже без знания языка было понятно.
Что какого хрена, она вот стояла в очереди, и пусть старушка стоит. И вообще, дальше она гундосила без перерыва. И ее даже как-то жалко было. Не знаю почему, ужасно жалко. И, наверное, всей очереди жалко. Народ как-то отворачивался сиротливо, народ, к которому она взывала.
Старушка смотрела на меня в поисках поддержки, опираясь на свою клюку.
И я почувствовала себя неловко. Понимаете, назвать меня эдакой доброй и милосердной достаточно сложно. А тут на меня смотрят как на защиту и опору.
Пришлось улыбаться и корчить всякие успокаивающие гримасы, из серии - ну что тут поделаешь, давайте пожалеем эту синьору, она очень устала, и дома ее ждут орущие младенцы.
Старушка, кстати, приободрилась.

Так вот, к чему это я, понятно, что мы живем в этом Бланесе и это вполне себе провинция. С одной стороны куча стариков и старушек с поджатыми сердитыми губами, по ним легко судить о менталитете местности, с другой стороны, мильон народу, готового прийти к тебе на помощь. И эти инвалиды везде. И старики. И собаки. И ни одной бездомной. По отношению ко всем ним можно судить о состоянии общества.

И еще за эти два месяца я тут пьяных практически не видела. Если не считать подростков из разных непонятных стран, конечно.

(no subject)

сижу на балконе, здесь интернет лучше ловит. В соседнем отеле какая-то грандиозная вечеринка. Но у меня в глазах двоится, может быть даже пора покупать очки. Или мир мазками импрессионистов все-таки куда привлекательнее?

И еще эти тинейджеры взад-вперед так и шныряют. Гормоны. Хеллоус, дамес. Даже с балкона слышна печаль в голосе.
Варвара сегодня подсчитала, сколько обуви мы ей здесь купили: кроксы поддельные, ходить на пляж и иногда по городу, сандали розовые, ничего особенного, очень удобные для бесконечных походов, сандали черные с брюлликами, кеды розовые гламурные, балетки какой-то известной фирмы золотистые для походов в школу, кеды кожанные, высокие темно синие, ходить в них можно до глубокой осени. Итого на семьдесят евро. Еще думаем о сапогах осенних, хотя у нас уже одни есть прекрасные, и туфлях осенних.

Опять от нечего делать ходили на Санту Кристину. Варвара задумчиво отметила:
- А помнишь, - сказала Варвара, - в начале лета в Гвардемаре, когда мы первый раз пошли на маяк и не дошли, помнишь? Мне казалось, что мы никогда в жизни не сможем пройти это расстояние.
- Ага, - сказала я, - а сейчас кажется, что ты можешь сутками ходить в горы, с гор и тебе будет все равно.
- Ну да, - сказала Варвара.

Варвара за это лето выросла в идеального попутчика, который может преодолевать вполне себе серьезные расстояния, идти весь день - багет и вода и мы можем с завтрака дожить до ужина. Хотя да, я знаю, это вредно полдня питаться хлебом и запивать водой. Но и Ленин питался подобным образом в Швейцарии в ссылке. Впрочем, у него было еще вино и сыр.

Жалко, что идеальные попутчики, опыт одного уже имеется, растворяются лет в четырнадцать, сообщая тебе, что им уже с тобой не интересно.

В Санта Кристине встретили знакомых прыгающих тинейджеров, на этот раз с горы. Попялились друг на друга.

На обратном пути встретили знакомых русских.
- Что сегодня делали? - спросили знакомые русские.
- Ничего особенного, - ответили мы с Варварой, - сходили на Санту Кристину, искупались и пошли обратно.
- На Санту Кристину? - удивились знакомые русские, - может на Санту Франциску?

Санта Франциска ближе раза в два.
- Нет, - ответила я, - на Санту Кристину. Нам когда скучно и нечем заняться, мы куда-нибудь ходим. Или в Манграт, соседний городишко. Или в Лорет, другой соседний городишко.

На нас посмотрели странно.
- Знаешь, - сказала потом Варвара, - наверное это выглядело, как будто мы хвастаемся. Правда.
- Не, не выглядело, - ответила я, - сама подумай, я же ей это рассказывала спокойно. Ну как обычное дело. Подумаешь, километров десять. Ну, правда. Если честно, я даже не подумала, что это выглядело хвастовством. В конце концов, какое это имеет значение, что они подумали? Да?

И получается, что я даже здесь хвастаюсь. Хотя, может, и хвастаюсь.

Пока шли до Санты Кристины, успели обсудить интересную тему.
- Скажи, а как ты себе представляешь ад? - спросила Варвара.
- Все ад представляют по-разному, - сказала я ей, - некоторые, к примеру, рассказывают про чертей, жарящих на сковородках, или таскающих за язык, если ты всю жизнь говорил плохие слова. Мне кажется, что самый страшный ад, можешь себе представить - пустота. Абсолютная. Во все стороны. Серая пустота. И ты по ней бредешь в пространстве. По серой пустоте. Вечно. Бредешь. И больше ничего. Жутко, на самом деле. Мне кажется, это самый страшный ад, который никогда не кончится.
- А рай, как ты себе представляешь рай?

Это сложно. Рай представить невозможно с моим воображением.
- Ну попробуй, - говорит Варвара
- Рай, ну может быть, это когда все мы, кто любил друг друга в этой жизни соберемся вместе. Каждый будет жить в своем маленьком тихом домике, окруженным крохотным садиком. И мы будем собираться вместе, сидеть за длинным столом, слушать, как шумит море, молчать, когда хочется молчать, болтать, когда будет слишком одиноко и знаешь, вокруг будет все очень ярко, такое насыщение цветом.

- Знаешь, чего я боюсь, - говорит Варвара, - вот если мы все умрем, когда мы все умрем, и если рай существует, и другая жизнь существует, мы же с тобой будем одного возраста. А мне бы так хотелось, чтобы ты была моя мама, даже там.
- Я буду, - обещаю я ей.

(no subject)

Это было, наверное, после четвертого курса. Когда совок уже почти развалился. Именно тогда очередные малчики, вернувшись из стройотряда, стали делать бизнес, свой первый бизнес - купили видак , в одной из комнат, которую обычно использовали под дискотеку, начали крутить разное видео за деньги.
Я, не помню по какой причине, возможно, я была такая миленькая, как говорит Варвара, я ходила туда регулярно бесплатно. Ну и денег у меня отродясь не водилось, что на лбу было написано.

Однажды они крутили «Сияние». Я потом месяц спать нормально не могла. Бесплатно посмотрела и бесплатно спать не могла. Это был такой страшный фильм про одиночество и настолько реалистичный.
И все эти видения, и вот это вот, когда твой близкий человек на твоих глазах сходит с ума, превращаясь в монстра, а ты такой маленький почему-то должен ему противостоять. Своему любимому человеку и самый страшный бунт – бунт против отца.

Так и стоит рядом, первые большие деньги, видак, народ, зарабатывающий свой первый миллион, Сияние и куча несчастных любовей.

(no subject)

c балкона пахнет копченной скумбрией. Зазывно пахнет. Ну и тины традиционно шумят. Кто-то лежит на асфальте и болтает с дамами лет шестнадцати, кто-то стоит в очереди в банкомат. Но как зазывно пахнет копченной скумбрией. Наверное пора идти спать.
И как это было бы заманчиво, ведь деньги еще не кончились. вместо Москвы уехать в Венецию еще на неделю.