Я просыпаюсь поздно, часто много позже одиннадцати, влезаю в пижаму, тащусь на кухню, ставить чайник, высчитываю в уме, через сколько придет Варвара, думаю, надо ли варить суп. Какое-то такое получается утро. Поэтому часто, выходя из подъезда около двух, я говорю консъержке - доброе утро. Сто лет назад, когда я еще жила в общаге и училась на физтехе, мы с приятелем, прогуливая лекции, отправлялись к нему в гости. Он был из Долгопы. Жил в стареньких низких домишках где-то недалеко от больницы. Брат его, по его же словам, учился в институте по подготовке рэкетиров, интересно, стал ли он тренером, и в свободное от занятий время, спекулировал спиртным. У них всегда в доме стоял ящик коньяка. Вот этот вот коньяк мы обычно и отправлялись пить, прогуливая лекции. Мы поднимались по стареньким ступенькам, он открывал дверь ключом, время было около полудня, мимо нас проплывала сонная худенькая мама моего приятеля в пижаме. - Только проснулась, - говорила она нам, - пойду еще немного почитаю в постели. Мама где-то там работала преподавателем, но совсем не с утра. И каждый раз меня так это удивляло, почти двенадцать, сонная мама в пижаме проходит мимо, потому что еще очень рано и можно еще почитать в постели. Ох уж эта интеллигенция. Впрочем, ко мне мама относилась неплохо, но страшно надеялась, что ее малчик не женится на мне. Я тоже надеялась, что мы всего лишь друзья. Много позже, я как-то встретила эту маму в электричке, и как это бывает в таких историях, мама страшно сокрушалась, что была такой идиоткой, что так боялась, что малчик на мне не женится. - Лучше бы уж женился, - говорила она. А я почему-то очень удивлялась.