Радек притащил суши. А у меня болит живот. Завтра съем, если живот перестанет болеть. Тридцать три несчастья. Как жить, непонятно. У Домаса в комнате обнаружился отличный стеклянный столик. Он на улице нашел. И еще сундук огроменный. И новый диван от Дениса. - Какой отличный стол, - говорю я Домасу, - на нем можно снимать всякую мелочевку, красиво получится. - Ага, - говорит мне Домас, - о чем еще ты можешь думать? Конрад рассказывает мне историю, я рассматриваю рыжую Катрин - нежная кожа с просвечивающимися веснушками, ресницы совсем белые, голубые глаза. - Эй, - говорит мне Конрад, - почему ты смотришь на нее, когда я тебе рассказываю свою историю. Думаешь, как ты ее будешь снимать, да? - и уже ей, - готовься, она может начать бегать за тобой с камерой. - Не собираюсь ни за кем бегать, - говорю, - просто рассматриваю новое лицо. Интересно ведь. На кухне едят суши и обсуждают список гостей. Такое ощущение, что собираются пригласить весь Лондон. Есть у меня ощущение, что в эту ночь придется эвакуироваться к Конраду в комнату. Надо только заранее договориться. И еще забыла, как на Ковент Гадене новый для актер, которого заматывают скотчем, а потом еще цепями и он из этого всего выпутывается, толкал сегодня речь о том, что его цель в жизни - заставлять людей улыбаться и таким образом улучшать мир. Очень созвучно. Осталось лечь спать и во сне решить, чем заняться завтра - снять еще пятьсот картинок или остаться дома, позавтракать с Радеком и протупить до вечера. Вечером все равно с Викой встречаемся.