- Так я счастливчик, Лена, счастливчик, сидел в комнате. И тут влетело в кухню, разворотило. Я встал, чтобы посмотреть, сделал два шага в коридор и прилетело туда, где я сидел.
- А почему вы не спускались в бомбоубежище?
- В подвал? Да устал уже. Жена с детьми там жила. А я до последнего в квартире оставался.
- Мы сами добрались до российского города, нам предложили в Пензу. Больше и некуда было. И так мы там долго были. Нам больше ничего не предлагали. В какой-то момент вызвал директор центра, сказал паспорта ему сдать.
- Зачем?
- Он не объяснил. Сказал, что мы должны сдать паспорта, а он нам бумажку напишет. Я его спрашиваю - вы что нас рабами сделать хотите? А он молчит. Это мы ему еще не сказали, я спрятал, что у меня еще загранник был. А так они же все документы наши сфотографировали и нас тоже. И решили мы в тот момент, что надо уезжать. Нам в лагере соседи дали телефон вашей фирмы.
- Мы не фирма, мы волонтеры, которые помогают.
- Ну так вот, я написал вам в фирму. И они помогли добраться до Москвы.
Мама семейства:
- Кума моя с парнем своим успели выйти из дома, как в дом снаряд попал. Они переселились к своим знакомым. А через месяц и туда прилетел снаряд. Парня насмерть. А у нее поллица снесло. Сейчас в Швейцарии у своих друзей.
- Что сделать вам на завтрак?
- Да что угодно.
- Яичницу или сосиски?
- Можно и яичницу и сосиски.
- Сколько сосисок?
- По две.
- Нас так невкусно кормили в лагере в Пензе, - рассказывает юноша четырнадцати лет, - макароны слипшиеся холодные, никакого мяса.
- А в Мариуполе что ели?
- О, - он оживляется, - горсть вермишели и три картофелины на пять литров, юшку делали.
- Давайте я вам Москву покажу. Дождь конечно. И у меня мало времени. Часа три погулять можем.
Вышли на Пушкинской, свернули на Дмитровскую, проулками до Большого театра. Дождь. Папа с мальчиками впереди бежит. Мы с мамой плетемся сзади.
- Как у вас красиво, - говорит, - да, не Пенза совсем, - мы идем, а вокруг автозаки, машины полицейские, в общем, обычная такая Москва две тысячи двадцать второго, - скажите, - спрашивает, а от кого они нас освобождали?
- От вашего имущества, друзей, родственников? - отвечаю полувопросом.
- Да уж. Теперь, конечно, я думаю, что пусть уж Мариуполь под Россией остается. Невозможно же вот это опять пережить - бомбежки, зачистки. Хотя там уже и ничего не осталось. Прислали фотографию магазина, где я работала. Используют его теперь под трупы. Со всего города свозят.
Где-то на Кузнецком мосту заходим в магазин сладостей, где продают разных мармеладных пауков, змей и прочих интересных вещей. Есть не люблю, смотреть люблю. Выдаю перчатку целлофановую младшему десятилетнему:
- Бери что хочешь, - говорю, - только давай из каждой бочки по чуть-чуть, чтобы все попробовать. Набирает целый пакетик. К вечеру пришел ко мне с длинным красным червяком, спросил, не хочу ли я съесть это. Это все что осталось. Переживаю, как там его живот от такого мешка сладостей.
Еще в детский мир зашли. Это, видимо, оказалось самым ярким впечатлением. Сфотографировались у каждой фигуры человека паука и разных других героев нашей современности. Старший четырнадцатилетний волнуется теперь, точно ли я скину все фотографии? У избушки на курьих ножках к нам подошли два малчика продавца, стали что-то предлагать купить. Милые малчики, Варины ровесники.
- Ребята из Мариуполя, - говорю им шепотом, - у них ничего не осталось. И денег тоже, - притихли, отошли.
Ближе к трем у меня закончилось время, дети захотели ехать со мной домой. Родители еще немножко погулять по Москве.
- Я куплю сейчас продуктов, а вы как-нибудь сами приготовите? У меня со временем не очень.
- Я могу приготовить, - говорит четырнадцатилетний, - я умею готовить. Раньше я хотел быть автослесарем, а теперь решил, что буду поваром.
Сидим с ним на кухне, рассказывает:
- А куртку эту мне бабушка одна дала. Я ей помогал стекла вынести. У нее девятый этаж, снаряд влетел, вся квартира в стекле была. Мы из Мариуполя пешком выходили. Маму с братом удалось посадить в какую-то машину. Мы с папой шли часа три.
- Бомбили?
- Да, там стреляли все время. Но мы привыкшие.
- А фильтрационный быстро прошли?
- Да.
- Проблем не было?
- Нет. Там могли быть проблемы, если татуировки, например. С нами рядом мужчина был, у него не было документов. Была татуировка. Его хотели в расход пустить.
- В смысле?
- Ну расстрелять. Хотя и татуировка у него была самая обыкновенная. Его девушка в него вцепилась и отстояла. Кричала - не трогайте моего парня. А они с ним тоже на войне познакомились. За пару дней до этого.
А еще я им всем предлагаю в ванну залезть. А не просто под душем постоять. Выходят потом довольные.
Но я что. Это же реально как хостел - встретил, полотенца выдал, по комнатам распределил, накормил и через пару дней - хорошей дороги. На постоянке я бы, думаю, не вынесла бы. Думаю о тех, кто к себе надолго заселяет. Герои, правда.
- А почему вы не спускались в бомбоубежище?
- В подвал? Да устал уже. Жена с детьми там жила. А я до последнего в квартире оставался.
- Мы сами добрались до российского города, нам предложили в Пензу. Больше и некуда было. И так мы там долго были. Нам больше ничего не предлагали. В какой-то момент вызвал директор центра, сказал паспорта ему сдать.
- Зачем?
- Он не объяснил. Сказал, что мы должны сдать паспорта, а он нам бумажку напишет. Я его спрашиваю - вы что нас рабами сделать хотите? А он молчит. Это мы ему еще не сказали, я спрятал, что у меня еще загранник был. А так они же все документы наши сфотографировали и нас тоже. И решили мы в тот момент, что надо уезжать. Нам в лагере соседи дали телефон вашей фирмы.
- Мы не фирма, мы волонтеры, которые помогают.
- Ну так вот, я написал вам в фирму. И они помогли добраться до Москвы.
Мама семейства:
- Кума моя с парнем своим успели выйти из дома, как в дом снаряд попал. Они переселились к своим знакомым. А через месяц и туда прилетел снаряд. Парня насмерть. А у нее поллица снесло. Сейчас в Швейцарии у своих друзей.
- Что сделать вам на завтрак?
- Да что угодно.
- Яичницу или сосиски?
- Можно и яичницу и сосиски.
- Сколько сосисок?
- По две.
- Нас так невкусно кормили в лагере в Пензе, - рассказывает юноша четырнадцати лет, - макароны слипшиеся холодные, никакого мяса.
- А в Мариуполе что ели?
- О, - он оживляется, - горсть вермишели и три картофелины на пять литров, юшку делали.
- Давайте я вам Москву покажу. Дождь конечно. И у меня мало времени. Часа три погулять можем.
Вышли на Пушкинской, свернули на Дмитровскую, проулками до Большого театра. Дождь. Папа с мальчиками впереди бежит. Мы с мамой плетемся сзади.
- Как у вас красиво, - говорит, - да, не Пенза совсем, - мы идем, а вокруг автозаки, машины полицейские, в общем, обычная такая Москва две тысячи двадцать второго, - скажите, - спрашивает, а от кого они нас освобождали?
- От вашего имущества, друзей, родственников? - отвечаю полувопросом.
- Да уж. Теперь, конечно, я думаю, что пусть уж Мариуполь под Россией остается. Невозможно же вот это опять пережить - бомбежки, зачистки. Хотя там уже и ничего не осталось. Прислали фотографию магазина, где я работала. Используют его теперь под трупы. Со всего города свозят.
Где-то на Кузнецком мосту заходим в магазин сладостей, где продают разных мармеладных пауков, змей и прочих интересных вещей. Есть не люблю, смотреть люблю. Выдаю перчатку целлофановую младшему десятилетнему:
- Бери что хочешь, - говорю, - только давай из каждой бочки по чуть-чуть, чтобы все попробовать. Набирает целый пакетик. К вечеру пришел ко мне с длинным красным червяком, спросил, не хочу ли я съесть это. Это все что осталось. Переживаю, как там его живот от такого мешка сладостей.
Еще в детский мир зашли. Это, видимо, оказалось самым ярким впечатлением. Сфотографировались у каждой фигуры человека паука и разных других героев нашей современности. Старший четырнадцатилетний волнуется теперь, точно ли я скину все фотографии? У избушки на курьих ножках к нам подошли два малчика продавца, стали что-то предлагать купить. Милые малчики, Варины ровесники.
- Ребята из Мариуполя, - говорю им шепотом, - у них ничего не осталось. И денег тоже, - притихли, отошли.
Ближе к трем у меня закончилось время, дети захотели ехать со мной домой. Родители еще немножко погулять по Москве.
- Я куплю сейчас продуктов, а вы как-нибудь сами приготовите? У меня со временем не очень.
- Я могу приготовить, - говорит четырнадцатилетний, - я умею готовить. Раньше я хотел быть автослесарем, а теперь решил, что буду поваром.
Сидим с ним на кухне, рассказывает:
- А куртку эту мне бабушка одна дала. Я ей помогал стекла вынести. У нее девятый этаж, снаряд влетел, вся квартира в стекле была. Мы из Мариуполя пешком выходили. Маму с братом удалось посадить в какую-то машину. Мы с папой шли часа три.
- Бомбили?
- Да, там стреляли все время. Но мы привыкшие.
- А фильтрационный быстро прошли?
- Да.
- Проблем не было?
- Нет. Там могли быть проблемы, если татуировки, например. С нами рядом мужчина был, у него не было документов. Была татуировка. Его хотели в расход пустить.
- В смысле?
- Ну расстрелять. Хотя и татуировка у него была самая обыкновенная. Его девушка в него вцепилась и отстояла. Кричала - не трогайте моего парня. А они с ним тоже на войне познакомились. За пару дней до этого.
А еще я им всем предлагаю в ванну залезть. А не просто под душем постоять. Выходят потом довольные.
Но я что. Это же реально как хостел - встретил, полотенца выдал, по комнатам распределил, накормил и через пару дней - хорошей дороги. На постоянке я бы, думаю, не вынесла бы. Думаю о тех, кто к себе надолго заселяет. Герои, правда.