Мы, конечно, очень странная парочка внешне.

Весь мир рушится, а мы идем снимать свои картинки. Может быть если весь мир был занят бы чем-нибудь таким же, может быть меньше было бы в мире разного зла?

Сегодня тащились с огромным чемоданом и двумя икеевскими сумками. У меня в руке еще была беретка, сделанная из меди.
Дошли до берега Вислы, долго в зарослях искали место без людей. Небо трагично черное, как будто вот вот ливень ливанет.
Расстелили бабушкино одеяло из верблюжьей шерсти, с одной стороны атлас выцветший зеленый, с другой желтый. Стеганное.
Расстегнули чемодан, вывалили кучу одежды.
Солнце с неправильной стороны пробивалось через тучи. Я как-то совсем недовольна тем, что получилось. Но главное - процесс. Как ни крути. И еще эти перчатки на него не налезают совсем.
- Что-то со мной случилось, почему я не могу их надеть? Это важная деталь.

Потом обратно через лес. С этим огромным чемоданом. Второй раз вышли, и у него уже почти пражский вид чувка на районе. Майка черная алкоголичка и почти правильные черные шорты, только плиссированные, как юбка. Но сойдут за правильный вид на районе. И еще черный жемчуг в два ряда с большой массивной серебряной застежкой.
Зашли поужинать. Деньги сегодня не экономили. Будем завтра экономить. Пойдем в Макдак.
- А у тебя есть друзья, вот прямо близкие? - спрашиваю
- А вот я тебе кто?
- Ну, близкий родственник. Очень. Может быть в прошлой жизни ты был моей мамой, а я твоим сыном.
- Плохой мамой?
- Может быть и нет.

С утра долгие разговоры о Боге, о жизни. И за окном трамваи несутся.
Чуть позже с подругой встречалась.
- Даже если он говорит, что надо всем нам вместе еще с В. встретиться, не надо. Он сейчас очень травмирован, его город бомбят и он ненавидит всех русских. Думаю, тебе будет травматично с ним, а ему с тобой. Непонятно, как наш общий друг это не понимает. Мы оказались в интересной ситуации, весь мир ненавидит нас, а нам никакого сочувствия. У меня половина белорусских друзей сидит, половина за ВСУ воюет. А мы все равно плохие.
Обошли с ней полквартала, собаку выгуляли. Разошлись по домам.

Звонила Варвара. Заболевает.
- Мне, - говорит, - очень надо, чтобы мамочка мне сейчас посочувствовала.
- А в прошлый раз, - говорю, - когда ты болела, даже не разрешила мне зайти к тебе и занести суп.
- Я в прошлый раз совсем плохо себя чувствовала, мне было тяжело общаться, - у Варвары все хорошо, новая работа, хорошая команда и много мыслей о том, куда двигать дальше.

Я же совсем потеряна. Миллион людей в ситуации куда как хуже. Но что-то так тяжело это все выносить. Особенно, когда осознаешь, что весь этот кошмар в нашей жизни надолго и только надеяться, что еще остается. И держаться за своих.

Скоро море, скоро лето. Хотя в Варшаве тоже такое жаркое лето, конец лета.
- Не говори мне об этом, я не хочу всю эту осень-зиму-далее-везде. Это несправедливо - три месяца лета, а потом опять терпеть весь этот холод. Хотя относительно Лондона, это вполне себе даже хорошая погода.

- Тебе надо в Россию съездить, там погода даже лучше вашей.
- Нет, спасибо.

Уговариваю его второй день сфотографировать все его арт-штуки. Это очень сильный арт. Очень красивый.
- Давай я поищу куратора, устроим выставку.
- Зачем? Я это сейчас делаю для себя. Мне не нужна публичность. Я изменился.
Какие могут аргументы, если человеку не нужна публичность? Но так хочется делиться красотой. И если бы у меня были силы, собрать воедино все наши с ним картинки за пятнадцать лет.
- А давай сделаем совместную фотографию?
- В смысле не селфи на телефон?
- В смысле не селфи на телефон.
- И мы выберем в твоем гардеробе что-нибудь для меня?
- Да